Молочном ключе
Учебные материалы


Молочном ключе



Карта сайта prishletsov.ru

ож



100
Акад. И. А. Орбели

Мгер Старший, рожденный Санасаром от Дехцун, дочери царя кад-жей, прекрасной волшебницы, унаследовал от отца не только дивные доспехи и вещего коня, но и способность черпать сверхъестественную силу в дивном источнике живительной воды, Молочном ключе.
Несокрушимый в своей силе, но по мере оседания своего на землю воспринявший в человеческой среде человеческие слабости, он полон того огня, ради которого Прометей нарушил — из любви к человеку — волю богов, полон той любви к человеку, которая сделала великого Геракла из полубога верным служителем человеческого рода, совершаю­щим подвиги не во имя славы, а во имя человеческого блага.
В поединке, проявив высшее благородство, прямоту и великодушие даже к заклятому врагу, он убивает Мсра-мелика и покончив с тем, кому нужна война, отпускает с миром бесчисленные войска врага, предосте­регая их никогда больше не нападать на Сасун.
Он всех их призвать повелел и сказал:
— Вам всем дарую волю я!
Идите все туда, откуда вы пришли,
Идите по домам, живите, как вы жили,
И дани с вас не нужно мне!
За жизнь мою молитесь и за души
Родителей моих!
Сидите дома у себя спокойно,
Не вздумайте ходить войною на Сасун!
Но коль подымете вы вновь оружье против нас,
Коль нападете вйовь на нас, то знайте:
В какой бы яме ни сидели вы,
Какими жерновами
Ни укрылись вы,
По чести встретит вас Давид,
Вас Молния-меч сразит!
Великодушие, вот черта, носителем которой является Давид. Что ему до того, что враг, смертельный враг, уже использовал три удара па­лицей. Если кормившая его своею грудью просит, он дарит ей первый удар по врагу и опускает занесенный меч. Он дарит и второй удар, по­тому что об этом просит сестра врага, когда-то державшая Давида на коленях. Третий удар он готов нанести и сокрушающе наносит, хотя знает, что коварный враг вместо того чтобы смело продолжать поединок, притаился в глубине колодца под сорока буйволовыми шкурами и со­рока жерновами. Но у этого великодушия есть твердая, как нерушимая скала, основа — уверенность в своей победе. А эта уверенность выте­кает из непоколебимого сознания правоты своего дела, дела защиты родины и родного народа от врагов.
Давид горяч, неудержим в бою и весь — страсть, что бы он ни де­лал, но даже в самом буйном припадке ярости он способен внезапно смягчиться, проявить и кротость и покорность, если ярости его проти­вопоставляется нежность, хотя бы одно слово ласки. Как преобразился Давид, прощаясь с Ован-Горланом, ничего по своей воле не сделавшим, чтобы снарядить племянника в бой, и оплакивавшим доспехи Мгера, ко­торые могли лишь разделить судьбу сына Мгера и погибнуть могли лишь вместе с ним!
Нежность, природная ласковость Давида особенно подчеркнуты в эпосе. Эти черты .проявляются в нем и по отношению к молочной матери, Исмил-ханум, и по отношению к Овану-Горлану, и к вещей старухе, и ко всем, окружающим его в родном Сасуне. Давид снарядился в бой, он
Горожанам отдал поклон, Поселянам отдал поклон, Мужчинам и женщинам отдал поклон и сказал:

Армянский народный героический эпос 101
— Братья и сестры! Не бойтесь врагов,
Иду я за вас с меликом на бой.
Сестры — вам добро оставаться,
Все вы сестрами были мне!
Матерям — добро оставаться,
Матерями вы были мне!
Добрым соседям — добро оставаться,
Старым и малым — добро оставаться!
Часто, соседи, был я вам в тягость,
Не поминайте лихом меня!
Хозяйки добрые, хлеб затевая,
Вспомните имя мое!
Вы тоже, юноши, пир начиная,
Вспомните имя мое!
Мои сестры, матери, братья мои!
Прощайте, — иду сражаться за вас!
Такой же нежностью и любовью он проникнут и к природе, к род­ному Цовасару, вдвойне ему дорогому по связи с умершим до его рож­дения, но горячо им любимым отцом. В каждом слове его прощания с Цовасаром перед боем звучит та связанность горца с родными горами, которая отразилась в рассказе Фомы Арцруни о жителях Хута, населяв­ших эти лесистые горы и их дикие ущелья, никогда не расстававшихся с оружием и перекликавшихся через ущелья, — так, как жили потомки горцев Хута и на наших еще глазах.
У тех камней, холмов и гор, и родников
Прощенья попросил
И так им с пеньем говорил:
— Как бог, творящий добро,
В щедротах неиссякаемы вы!
Эй, студеные родники Цовасара,
Отрадным оставайтесь вы!
Буду жаждать в бою, принимая удары,—
В тоске обо мне оставайтесь вы!
Прохладные ветра Цовасара,
Отрадными оставайтесь вы!
Буду полон я томленья и жара,—
Прохладными оставайтесь вы!
Прямодушие, искренность и простота всегда отличают Давида. Изумителен его порыв восхищения красотою и всем обликом Хандут-хатун, эти его полные детски чистой непосредственности три поцелуя, которыми он приветствовал Хандут-хатун, и третий из которых вызвал гнев красавицы. Горечь обиды на то, что его не поняли, а не обиды за разбитый в кровь кулаком Хандут-хатун нос, вызвал отъезд Давида. И только чистотой души обоих влюбленных можно объяснить ту не­обычайную прелесть, которой полон весь этот эпизод с тремя поце­луями, карой за них и последующими мольбами гордой Хандут-хатун о прощении, Хандут-хатун, которая впервые в жизни босиком, сбивая в кровь свои ноги, бежит за обиженным ею пылким богатырем.
Сын Давида и Хандут-хатун, Мгер Младший, от рождения своего и до семи лет не видал уехавшего в далекие страны отца, а семилетним богатырем, встретившись с ним случайно, вступает с ним в бой, и лишь надетое на руку Мгера запястье отца спасает их от сыноубийства или отцеубийства, так как по силе они равны.
Мгер Младший полон накопленного народом опыта, опыта тяжких испытаний, полон убеждения в несправедливости, тяготеющей над миром, полон протеста против неизбывной тяжкой доли человека. Этот протест проявляется Мгером в его неуклонной готовности помочь страждущим. Он направлен и против тех, кто угнетает других людей, и против тяго­теющего над Мгером веления Рока, выразившегося в отцовском про-
102 Акад. И. А. Орбели
клятии, обрекшем Мгера на бездетность и бессмертие. Истинный смысл этого проклятия не сразу был осознан Мгером, и это умножило его страдания. А постиг он смысл проклятия лишь при прощании с могилой отца.
Когда-то земля не выдерживала тяжести тяжелого бега не в меру грузного, огромного Мгера Старшего, и в этом не было предательства по отношению к Мгеру Старшему. Но когда земля стала поддаваться под ногами Мгера, сына Давида, и под ногами его коня, Мгер понял, что его ноги и ноги коня вязнут не потому, что Мгер велик и тяжел, а потому что нет ему места на поверхности земли.
Мгер устал и измучен, он готов вызвать на бой и ангелов небес­ных, чтобы покончить судом меча с наполняющей мир несправедли­востью, с гнетом, с голодом — уделом народа. Призвав в судьи судьбу, он проверяет свою правоту, сам себе наметив мерило своей правоты или правоты правящих миром сил. Он подымает меч против могучей скалы — не рассечется, значит он не прав, рассечется — так нет ему места на лице земли:
Пока этот мир полон зла,
Пока будет лжива земля,
На свете — мне не жить.
Когда разрушится мир и воздвигнется вновь,
Когда будет пшеница, как грецкий орех,
Как шиповника ягода будет ячмень,
Тогда придет мой день,
Отсюда я выйду в тот день.
Скала рассеклась под ударом могучего дедовского меча, и послед­ний из героев эпоса, Мгер Младший, замыкается в скале на своем де­довском коне и в дедовских доспехах. Лишь изредка на несколько мгновений он наведывается в подсолнечный мир, чтобы узнать, настал ли час или нет.
Несмотря на сжатость языка эпоса, необычайную его скупость на слова, монументальность стиля, стремление избежать каких бы то ни было подробностей в описании, как живые встают в эпосе образы жен­щин, столь различных по характеру и в то же время имеющих что-то общее между собою.
Пожалуй, больше всего их роднит властность и твердость, хотя она и проявляется совершенно различно.
Дехцун, лишенная своих колдовских чар и сама выведенная из-под чар царевна каджей, вплоть до дней славы своего внука Давида сохра­няет черты стоящей выше других владычицы, но не царицы, а скорее той владычицы дома, матери дома, в роль которой она вступает после смерти Санасара, ярко отражая воспоминания о матриархате, еще на на­ших глазах бледными чертами, едва заметными штрихами намечавшиеся в горных местностях Армении. Выход ее к окну после многолетнего добровольного самозаточения, выход, чтобы взглянуть на внука, ока­завшегося способным облачиться в доспех своего исполина-отца и под­нять его тяжелый меч, — необычайно монументален, и ее разговор со славным конем Джалали звучит как металл.
Если бы это был не народный эпос, не собранные от десятков ска­зителей и нанизанные на цепочку эпизоды, а творение какого-либо ин­дивидуального, а не коллективного творца, — великому поэту поста­влено было бы в заслугу изумительное противопоставление первого по­явления дышащей юностью, едва сбросившей с себя чары, златокосой Дехцун в окне, с которого только что спали черные завесы, и послед­него появления обремененной годами Дехцун в окне ее дома в Сасуне.
Армянский народный героический эпос ЮЗ
Это последнее ее появление после долголетнего пребывания за семью дверьми и семью запорами кажется моментом внезапного оживления высеченного в скале изваяния.
Дехцун сама себе избрала мужа, наслышавшись об его славных под­вигах и его доблести.
Так же точно избрала себе мужа и жена Давида, Хандут-хатун, нашедшая иной способ призвать к себе прекрасного избранника, но со­хранившая за собою право выбора, не уступившая права выбора Давиду. И как под стенами дворца Дехцун томились сорок зачарованных ею витязей, обращенных капризной красавицей в дряхлых стариков, так в безделии, в бесцельном ожидании и томлении сорок прекрасных витя­зей пребывали семь лет в нижней пиршественной зале дворца Хандут-хатун. Живи она в народном сознании в те поры, когда слагался образ Дехцун, и Хандут, быть может, к своим чарам прекрасной женщины присоединила бы чары колдуньи.
Хандут-хатун, заслав к Давиду певцов, гусанов, чтобы они сла­вили ее красу и завлекли этим Давида, не думала, что первая же встреча с Давидом сделает ее самое на веки веков не менее обречен­ной на любовь, чем стал обреченным Давид. Но и эта любовь, толкиув-чиая ее на то, чтобы бежать за скачущим вдаль обиженным прекрасным юношей, умоляя его вернуться, научившая ее звонкими ударами ореш­ков о серебряный поднос отгонять его сон в час опасности, побудившая ее ночью на поле битвы искать среди груд трупов тело любимого, обо­стрившая ее обоняние до способности узнать по запаху платок Да­вида, — даже эта великая любовь не в силах оказалась разрешить ее обета, обета отдать себя в жены лишь тому, кто в силах будет в по-единке повергнуть ее наземь. И этот ее бой с неузнанным, но узнавшим ее любимым, среди пролитых им потоков вражеской крови, выражает ее богатырскую сверхчеловеческую природу много ярче, чем надуман­ный рассказ о том, как в ранней юности она легким движением своей кисти нечаянно вырвала из суставов руку жениха и переломила его хребет, — рассказ, несомненно, добавочный, плод стремления мало ода­ренного сказителя уточнить, как сильна была Хандут-хатун.
Как прекрасна была в своей силе и противоречивой цельности Хан­дут, так же прекрасна была и ее смерть, давшая жизнь двум кристаль­ным ключам, забившим из скалы там), где ударилась о камень грудью верная жена, бросившаяся с башни после смерти «ненаглядного Давида».
Давид и Хакдут и при жизни, и в могиле, под гнездами змей и скорпионов, в своем полном скорби и мудрости ответе на призыв сына, — созданный великим мастером памятник взаимной предназначен­ности.
Не много таких любовников сохранила в своих художественных образах человеческая память. Воплощенная в Тристане и Изольде и Паоло и Франческе — Запада, Вис и Рамине — Ирана, Маме и Зин — курдов идея взаимной, на веки веков, скованности истинных влюблен­ных, в армянском эпосе нашла себе выражение в образе Давида и Хан-. дут-хатун.
Исмил-ханум дурманила и опаивала Мгера и семь лет его держала в опьянении, но ей нужен был не любовник для удовлетворения ее страсти, а доблестный витязь, который волею или неволею, трезвым или в опьянении дал бы ей сына. Эта любовь к сыну, еще не рожденному, пусть даже нужному ей для укрепления престола, но все же ~ любовь к сыну, оправдывает ту хитрость, к которой она прибегла, когда убеди­лась, что ни ее красота, ни ее зазыв, выразившийся в посылке избран-
104
Акад. И. А. Орбели

ному ею богатырю своего пояса, не способны толкнуть его в ее объятия.
Ведь она, как и Дехцун, как и Хандут, сама избирает себе того, кому она хочет отдаться, и кто должен дать ей сына.
Кто знает, не сказывается ли в этой детали воспоминание о том, как, владычествуя в своем роду, женщина-мать сама избирала себе до­стойного оплодотворить ее? Забывшее о матриархальном строе народ­ное сознание должно было осмыслить сохранившиеся в памяти пред­ставления о женщине-владычице, женщине правящей, женщине, изби­рающей себе мужа, — превращением этой женщины в царицу. Может быть, в этом скрывается причина того, что и Санасар, и Мгер, и Давид, и Мгер Младший, оказываются женатыми на царевнах, царский двор которых исчезает бесследно в ту минуту, когда эти царевны отдают себя мужу.
Но во всем остальном Исмил-ханум — женщина, наделенная и слабостями живого человека, и властолюбием царицы, и громадной любовью и заботой к своему сыну, и к тому, кто стал сыном, вкусив ее молока. Связь с этим молочным сыном живет в ее душе, и даже на фоне ее коварства, выразившегося в участии в устройстве Давиду за­падни, бесконечного трагизма полна сцена, когда, обнажив свою грудь, она просит Давида во имя высосанного оттуда молока подарить ей пер­вый удар высоко занесенного им над Мсра-меликом Меча-молнии.. Этот эпизод напоминает другой, когда в дни младенчества Давида, Исмил-ханум таким же заклинанием, обнажив свою грудь, удерживает Мсра-мелика от попытки удушить Давида.
Обрисовка образа Исмил-ханум в эпосе, при всех ее хитростях, при всем ее властолюбии такова, что оправдано то молоко, которое вкусил из ее груди «ненаглядный Давид».
Есть что-то общее между Армаган, женой Мгера Старшего, и Гоар-хатун, женою Мгера Младшего. Это — покорность мужу, за кото­рую они обе заплатили жизнью: одна, Армаган, во имя зарождения но­вой жизни, другая, Гоар-хатун, — так, ни за что, просто потому, что обреченный отцовским проклятием на бессмертие и бездетность Мгер оставил ее совсем одну, отправившись по зову своего сердца из даль­них стран защищать родной Сасун. Палица, оставленная им у входа в покой Гоар-хатун, — стершееся в народной памяти воспоминание о палке или колчане, выставляемых у входа в обиталище многомужней жены тем из мужей, кто к ней уже пришел, — не защитила Гоар-хатун от смерти.
Какой-то необычайной грацией полон ее образ и в те дни, когда она, как бы перекликаясь с матерью Мгера, подстраивает состязание с hhmi, не вступая, однако, с ним в поединок силы, и когда она с трогательной заботой охраняет его покой и здоровье, не обеспеченное слишком тес­ным для него шатром, и когда ее устами Рок предостерегает Мгера; «Бойся солнца, Мгер».
Той же грацией полон образ Гоар-хатун и в тот день, когда Мгер застает ее мертвою, держащею в руках трогательное письмо с послед­ней просьбой — похоронить ее рядом, с Хандуг-хатун, которой она ни­когда не видала.
Со смертью Гоар-хатун порывается одна из последних нитей, связы­вающих Мгера Младшего с поверхностью земли, залитой потом и кровью страдания человеческого, против которого борется Мгер.
Единственная из женщин в эпосе, которая кажется какой-то чужой, которая и по существу своему даже в той бледной обрисовке, какую ей дает эпос, является инородной, как-будто иного цвета, иной теплоты

Армянский народный героический эпос
105

кровь наполняет ее жилы, это — Чымшкик-султан, нужная в эпосе только для противопоставления пяти влекущим к себе женским образам и для того, чтобы своим коварством, переданным ею своей маленькой дочери, дочери Давида, пресечь его жизнь. И кто знает, не встретится ли еще такой вариант эпоса, в котором коварство Чымшкик-султан будет ею передано дочери не в крови, а словами — наущением пустить в спину Давида отравленную стрелу.
Богатырская природа Чымшкик-султан, ее желание добиться пое­динка с Давидом вызваны к жизни в сказе не желанием испытать воз­любленного, не желанием проверить, достоин ли он владеть ею, как мы это видим у .Хандут-хатун и у Гоар-хатун, а оскорбленной гордостью, безмерной ревностью, стремлением вернуть себе возлюбленного или, отняв у него жизнь, отнять его у соперницы.
Замечательно, что это единственная женщина во всем эпосе (если не считать проскользнувшего облика, при всей его трагичности — анек­дотического, хлатской старухи-ведьмы), которая кончает жизнь не в об­становке любви, и не во имя любви, а в обстановке ненависти и во имя мести, — затоптанная копытами коня Джалали.
Эпос этот является народным, народным не только потому, что он жи­вет в народных толщах и ими сказывается, не только потому, что до последнего времени, до наших дней, он живет в устной народной пере­даче, не только потому, что язык его во всех вариантах — язык народ­ный, далекий по строю и словарю от древней или новой литературной армянской речи. Эпос народен прежде всего потому, что все мировоз­зрение его героев неразрывно связано с подлинно народными низами, что все его герои неразрывно связаны с народом, а не с теми, кто тыся­челетия держал в своих руках судьбу армянского народа.
Несмотря на свою доблесть, свою силу, свои подвиги, всегда совер­шаемые на благо народа, вернее — в силу именно этих качеств, ни один из героев ни в малейшей мере не извлекает из своих возможностей ни­чего для себя, для приобретения каких-либо особых прав в окружающей среде, для захвата хотя бы тени власти, для распоряжения по своей воле тою землей, которую они готовы оросить своею кровью, для овла­дения тою водой, которая является источником силы всех этих героев и основным условием жизни всего народа, и которую они освобождают от дэвов и вишапов, чтобы отдать живительную влагу народу.
Каждому из сасунских героев представляется случай, даже ряд слу­чаев, получить высшую власть и занять престол. И все они неизменно отказываются от этой возможности. Расправившись с халифом, про­пустив под своим мечом оставшуюся в живых часть его войска и дру­гих его подданных, Санасар и1 Багдасар, вместо того чтобы занять по праву близости своей к халифу и по праву победителя престол, уезжают в родные края. Оба они отклоняют и просьбу их деда, царя Гагика, на­следовать его трон, и отправляются в построенный ими Сасун.
Сын Санасара, Мгер; отвергает предложение Исмил-ханум принять мсырскии престол так же, как после победы над Мсра-меликом сын Мгера, Давид отказывается сесть на освобожденный от Мсра-мелика трон и передает его матери Мсра-мелика, Исмил-ханум. Мгер Младший отвергает просьбы сорока взятых им под защиту алеппских царевичей, побратавшихся с ним, взять трон алеппский. И во всех этих случаях от­каз от престола выражается всеми четырьмя героями одинаково просто, с какой-то трогательной, но твердой уверенностью в правильности своего поступка. И в этом с ними согласны и наиболее близкие им по своему характеру Кери Торос и Ован-Горлан.

106
Акад. И. А. Орбели

Необычайно остро, в сжатой форме, эпос противопоставляет этому отношению сасунских храбрецов к престолу отношение князей и еписко­пов (которые и в этом случае выходят как из тумана, потому что они всегда появляются в эпосе неожиданно и неожиданно же уходят) к воз­можности заполучить трон. Изумителен ответ князей и епископов Мгеру Старшему на вопрос, как отнестись ему к предложению Исмил-ханум:
Разве мы не хотим, чтоб весь мир был твоим. И если сама царица тебе страну отдает,— Иди и бери!
Мгер, который является надеждой и опорой всего Сасуна, не яв­ляется ни правителем, ни князем, ни царем, хотя и позволяет себе, быть может, по связанности своей с отцом, Санасаром, устроить огражден­ный стеною зверинец. Давид Сасунский и все эти герои уходят из жизни такими же низовыми людьми, как те, которые окружают их. Они только — лучшие люди. Никакой титул и никакое почетное звание не осложнило в народной памяти имен этих четырех героев.
А все другие, все те, с кем они входят в соприкосновение, в самых своих именах хранят черты народности, так как их имена чужды кня­жеской среде, а прозвища полны выразительности, зачастую того юмора, который характерен для народных низов и неприемлем! для верхов.
Знаменательно, что в уста именно Мгера Младшего, сосредоточи­вающего в себе идею борьбы с несправедливостью мира и с гнетом, давящим на плечи народа, эпос влагает замечательные слова:
Иль не сасунцы мы?
Нет, из Сасунского рода мы!
Пусть мы умрем, — через наши гробы
Не переступят цари!
Давид, разбив войска Пап-френка и, повидимому, твердо помня муд­рый совет старца-араба, разъяснившего _ ему, что бить надо не подне­вольно пришедшие на Сасун мсырские войска, а наведшего их Мсра-мелика, — едет разыскивать самого царя:
Лишь увидел Давида он,—
Как герой Давид на коне сидит,—
Хотел он в страхе прочь бежать,
Но погнался за ним Давид,
Схватил, на месте убил.
Для всех остальных, что в граде том уцелели,
Давид царя другого возвел.
Он знатных всех заколол,
Вместо них простых назначил, сказал:
— Доколь вы живы, не знайте войны.
Цари и князья, которые в эпосе упомянуты, выступают как бледные тени. Только в ветви о Санасаре и Багдасаре мы видим живого и полно кровного, но сказочного халифа, которому противопоставляется сказоч­ный же по облику царь Гагик. А все остальные цари и князья упомина­ются в перечне тех людей, с которыми лишь соприкасались эти герои, в перечне тех людей, от которых они хотели получить совет в том или ином случае, но это моменты, не связанные органически ни с предыду­щим, ни с последующим изложением. Это очень характерно для нашего эпоса и очень резко отличает его от целого ряда других эпических произведений, которые дошли до нас и в армянской среде и в среде других народов Востока, и это еще больше убеждает, что этот эпос — подлинно народный, идущий из низов.
Эпос резко противопоставляет войну, набег в понимании захватчика халифа или Мсра-мелика или его военачальников пониманию войны, которое проявляют сасунские богатыри.

Армянский народный героический эпос
107

Разбив халифа и его войска, близнецы не берут ничего, никакой добычи. Разбив царя, бравшего непосильную дань с отца Гоар-хатун, Мгер Младший ограничивается тем, что избавляет своего тестя от не­посильного бремени, но не взыскивает с разбитого врага ничего.
Особенно подчеркнуто это брезгливое отношение к военной добыче в Давиде и в тех кто с ним.
Их задача: только защита родины, только изгнание чужеземных на­сильников, но никаких захватов, никаких приобретений, никакой добычи.
*
Исполнилась тысяча лет от тех дней, когда армянский народ, сплотив свои силы, сбросил с себя ярмо иноземного арабского господства. Исполнилась тысяча лет от тех дней, когда был оформлен в народном предании эпос о Давиде Сасунском, воплотившем в своем образе лучшие чаяния и устремления своего народа.
Ведь эти четыре поколения героев, — дед Санасар, сын Мгер, внук Давид и правнук Мгер, — друг друга дополняя, вернее, вместе составляя одно целое, действительно отразили в себе представления создавшего их образы народа и о своей судьбе, и о своей борьбе за право на жизнь, и о том, что нужно, чтобы люди были счастливы.
Сын Давида Мгер убедился, что в старом мире спасения быть не может, что старый мир должен быть разрушен, что должен быть создан новый мир. Носитель назревшего народного протеста против голода, угнетения и несправедливости уходит в глубь рассекшейся под ударами его меча скалы в ожидании того дня, когда старый мир будет разрушен и будет создан новый мир.
И час Мгера настал. Настал он в наши дни, когда добрая часть старого мира уже разрушена, и. на шестой части земли руками народа, привычными к труду,, созидается новый мир, где нет места несправед­ливости.
Окрепла почва, земля никогда больше не будет проваливаться под Мгером, под копытами его могучего коня, — и твердой поступью конь выносит своего хозяина на ярко освещенную солнцем, залитую теплом новой жизни поверхность земли.
И выйдя из своего заточения, он может взирать на то, как на месте разрушенного ненавидимого им старого мира созидается мир новый, как с каждым днем растут башни несокрушимой крепости, по сравнению с которой творение рук его прадедов, титанов Санасара и Багдасара, — могучая крепость Сасун — лишь невидимая глазу песчинка.
Но не только взирать может Мгер на величественную картину сози­дания нового мира. На своем могучем коне Джалали с всесокрушающим Мечом-молнией в руке он вместе с миллионами других верных сынов трудового народа будет охранять подступы к созидаемой крепости, оплоту всего человечества.

С. К. Карапетян и X. С. Саркисян
^ ВЫСТАВКА «ЭПОХА ДАВИДА САСУНСКОГО»
По постановлению ЦК КП(б) Армении и СНК Армянской ССР в Ереване в юбилейные дни празднования тысячелетия эпоса «Давид Сасунский» открылась специальная выставка, посвященная великому эпосу и его эпохе. Выставка организована была под руководством Армянского филиала Академии Наук при ближайшем участии Государ­ственного исторического музея Армении.

ф


Как известно, армянский народ сохранил свой героический эпос в десятках вариантов. Идейная и художественная глубина этого величе­ственного эпоса вдохновляла и продолжает вдохновлять лучших сынов народа. Туманян, Исаакян, Манвелян написали прекрасные поэмы о Давиде Сасунском и Мгере Младшем. Лучшие художники и скульпторы Армении — Коджоян, Гюрджян, Аракелян, Кочар, Урарту и др. в живо­писи и скульптуре увековечили сейчас бессмертные эпизоды армянского эпоса: основание Сасуна, подвиги отрока Давида, его грозный бой с Мсра-меликом, его нежную любовь к Хандут-ханум, единоборство Мгера Старшего со львом, уход в скалу Мгера Младшего и т. д. и т. д. Эти картины и рельефы украшают тот отдел выставки, который посвя­щен содержанию эпоса. Специальная карта эпоса, диаграмма диалектов его вариантов и наиболее яркие его афоризмы дополняют экспозицию этого отдела.
Борьба за свободу и независимость является основным, содержанием Истории и литературы армянского народа. Непосредственной историче­ской подосновой развития и сложения эпоса «Давид Сасунский» является борьба армянского народи с арабским владычеством. В 772 г. вос­ставший народ убил в Кумайре (нынешний Ленинакан) арабских сбор­щиков податей. В скором времени вся Армения была охвачена восста­нием, а в 775 г. повстанцы дали ряд решительных сражений арабам в Арчеше и Багреванде. Спустя почти столетие, в середине IX в., сасунцы подняли восстание, напали на арабского военачальника Юсуфа, разбили его войско и убили его самого.
Все эти события запечатлены в полотнах советских художников Армении, размещенных в первом историческом отделе выставки.
Героическая борьба армянского народа с арабскими завоевателями нашла также отражение, начиная с последних десятилетий XIX в., з армянской художественной литературе. Этим событиям посвящен целый ряд исторических романов — «Муки IX века» Церенца (1879 г.), где описано восстание сасунцев и убийство Юсуфа, другой роман Церенца «Теодорос Рштуни» (1881 г.), замечательный роман Мурацана «Георг Марзпетуни», роман Б. Айвазяна «Ашот Еркат» и стихотворение Али-шана тоже об Ашоте. Издания этих исторических романов и других произведений, рисующих борьбу свободолюбивого армянского народа
Выставка „Эпоха Давида Сасунского" 109
против арабов, вместе с живописью, историческими картами и отрывками из армянских историков того времени (Гевонд, Ардруни, Драсханакертци) показаны в историческом зале выставки.
В других залах Исторического музея всесторонне показана социально-экономическая жизнь Армении эпохи Давида Сасунского. Для этой цели привлечены богатейшие материалы, полученные в результате произве­денных покойным акад. Н. Я. Марром раскопок Ани, а также произве­денных в годы советской власти раскопок Двина (С. В. Тер-Аветисян) и Анберда (акад. И. А. Орбели), эпиграфические памятники и тексты историков.
Многочисленные монеты из Двина и Ани дают представление о раз­махе торговых связей этих городов.. Молотильная доска, обуглившиеся зерна пшеницы и карасы из Двина, топоры, копья, ножи и стрелы, медные котлы и люстра, кирпичи, черепицы и водопроводные трубы, золотые и серебряные изделия рисуют состояние сельского хозяйства и ремесел Армении, экономику деревни и города эпохи Давида Сасун­ского.
Особое внимание уделено на выставке городу Ани. «Через Ани прошла живительная артерия, ветвь великих торговых путей. Ани сде­лался средоточием торговли и обмена между Востоком и Западом, унаследовав таким образом значение более древнего и более известного армянского города Двина. Слагалась, быть может, и сложилась само­стоятельная городская жизнь с городскими старейшинами во главе и с законодательной властью в пределах города» — говорит акад. Н. Я- Марр об Ани. Городская жизнь в Ани била' полным ключом. Ани был ожи­вленным центром с интенсивной хозяйственной и политической жизнью. Экспонаты выставки показывают роль Ани в политической и культурной истории Армении той поры.
Анийские раскопки дали особенно много керамики. По свидетельству акад. Н. Я. Марра, ни один пункт не может соперничать с Ани по коли­честву и разнообразию находимых в нем керамических изделий. Ани был центром керамического производства, вырабатывавшим очень тон­кие, изысканно украшенные фаянсы. Но Ани изобиловал также импортной керамикой. Прочные торговые связи Ани не только с Ираном, но и с далеким Китаем, позволяли местным богачам пользоваться в домашнем о|биходе такими изделиями, как китайский селадон и иранские распис­ные фаянсы.
Макет Ани на выставке дает общее представление о расположении, оформлении и памятниках знаменитого города; чертежи и фотографии — о величественной архитектуре Ани; керамика, ремесленные изделия, карта торговых путей — о быте и экономике этого богатого средневеко­вого города с резко обострившимися социальными противоречиями.
Социальные противоречия показаны на выставке также на ма­териалах крестьянского движения против феодальных порядков, движе­ния, возглавлявшегося так называемыми тондракцами, армянскими павликианами или богумилами, которые под флагом борьбы против хри­стианских догматов и ритуала выставляли радикальнейшие требования изменения социальной структуры общества. Движение тондракцев нача­лось в IX в. и окончательно было подавлено в середине XI в.
На ряду со средневековым городом Ани на выставке показан столь же типичный средневековый замок Анберд феодальных владете­лей Пахлавуни. Возвышаясь на недоступных кручах Арагаца, замок поддерживал оживленнейшую связь с внешним миром. Раскопки, про-
НО С. К. Карапетян и X. С. Саркисян
изводившиеся в 1936 г. в Анберде экспедицией Армянского филиала' Ан СССР и Государственного Эрмитажа под руководством акад. И. А. Ор-бели, дали прекрасные результаты. В Анберде были найдены в цельном ; виде бронзовые ступки с замечательными орнаментами, подсвечники и ряд других вещей. Раскопки раскрыли баню с водопроводом и трубами, каменную дверь и лестницу, ведущую внутрь замка, потайной ход из замка и т. д. На ряду со многими предметами, обнаруженными при рас- копках, на выставке показан был и макет Анберда.


edu 2018 год. Все права принадлежат их авторам! Главная